Власть тьмы и тьма власти: спектакль «Театральная история» стал провидческим
16 октября 2019, 10:56
Культура
Диляра Тасбулатова
Спектакль «Театральная история», поставленный по одноименному роману, написанному молодым автором Артуром Соломоновым, вновь появился, теперь уже на площадке Театра.dос. ("Док», правда, предоставил площадку: спектакль показывал АртИск, театральное сообщество).

Диляра Тасбулатова

Я второй раз его посмотрела: всё так же блестяще, темпераментно остроумно, издевательски точно и пр.

Правда, времена изменились: за этой фразой должно, по идее, следовать сожаление, что, дескать, наша жизнь так стремительно меняется и, таким образом, спектакль, увы, неизбежно устарел.

Фото: Вячеслав Богомолов

Вы будете смеяться (хотя этот тот самый случай, когда не до смеха), но в случае «Театральной истории» всё случилось с точностью до наоборот: спектакль именно сейчас стал, что называется, актуальным. Увы и ах.

Ну сами посудите: кто бы мог подумать всего каких-то четыре года назад, что театру будет навязываться ортодоксальное православие или неумолимая цензура, или то и другое вместе, плюс власть денег? Да что там четыре: роман-то написан восемь лет назад (!!!). Издан в 2013-м, и пережил несколько изданий (это для справки).

Конечно, живя здесь, в России, в обстановочке, максимально приближенной к боевой, можно всего ожидать – но чтобы так скоро? Удивительное дело: из чего следует, что у Артура дар предвидения, прямо как у Достоевского, почти по нотам расписавшего в «Бесах», что будет с Россией…

Вот предвидение – и есть, наверно, главное и в его романе, и в спектакле, поставленном по его мотивам молодым режиссером Искандером Сакаевым. Написанный изощренно, со многими разветвлениями сюжета, полифонично, как сказал бы умный критик, - роман, повторюсь, ценен именно предвидением, где в роли визионера выступил совсем еще молодой человек.

Фото: Вячеслав Богомолов

Интересно, что прочитав вначале книгу, я не очень представляла ее сценически: переводить прозу на язык жеста, пластики, реплики, наделяя актеров еще и авторским голосом (а в романе около пятисот страниц!) – задача, как говорится, не из легких. Более того – порой невыполнимых: «литературный театр» далеко не всем удается, пьесу, конечно, играть в разы легче.

Так что, как говорят в юбилейных речах (хотя до серьезных юбилеев ни драматург, ни постановщик пока не доросли) – тут прямая заслуга режиссера, Искандера Сакаева, сумевшего транспонировать интеллектуальный текст в феерическое, виртуозное действо.

Хороши и актеры: Филипп Котов, Денис Яковлев, Александр Карпенко, Иван Лакшин, Вано Миранян, Алевтина Даниленко, Антон Даниленко и Андрей Сергеев. Самая сложная роль, наверно, у Дениса Яковлева, играющего режиссера подневольного театра, некого Сильвестра Андреева: ибо он в своем роде alter ego и Сакаева, и Соломонова, да заодно и сгусток, концентрат противоречий. Ему бы и лицо сохранить, и театр не потерять (известная, хм, дилемма новейшего времени); и вроде как самого-то на авангард тянет, да вот и хозяин театра вдруг, ни с того ни с сего, скоропостижно впал в православие (как иронически говорят в спектакле), причем самого что ни на есть ортодоксального толка – то нельзя, это нельзя… Самому Ипполиту Карловичу, правда -, как это принято у привластных клерикалов - можно всё, от разврата до пьянства. В общем, бедному режиссеру Андрееву и податься-то некуда: направо пойдешь, угождая продвинутой публике – погонят из театра, где ты Царь и Бог, налево, поближе к власти в лице хозяина, - потеряешь и публику, и уважение общества.

Ловушка, в которую теперь многие угодили, можно даже и имен не называть, сами всё знаете.

Кстати, тут и автобиографический мотив: чтобы никому не «потрафлять», Артур уволился отовсюду, стал свободным художником, то бишь писателем, и будучи уже «на свободе с чистой совестью», мужественно отказался писать по роману в год, то есть поставить себя на поток, как того хотело одно известное издательство.

Вообще сложное произведение – о почве и судьбе, об актерском эгоцентризме, о Театре как о высоком искусстве, каковое обязано считаться с низкими истинами; есть здесь даже и детективные моменты, и саспенс, и «политика», и многое другое…

О романе много говорили, понравился он и выдающимся театральным режиссерам, и сатирику Виктору Шендеровичу, и многим другим:

Владимир Мирзоев, режиссер:

Обычно литература питает театр, как мать младенца. Но иногда, крайне редко, бывает наоборот. «Театр» Сомерсета Моэма, «Театральный роман» Михаила Булгакова, «Степной волк» Германа Гессе. Роман «Театральная история» попадает в разряд этих редкостей.

Виктор Шендерович, писатель:

Артур Соломонов написал смешной, злой и нежный роман про театр, который он ненавидит с такой силой, на какую способна только любовь. Прочтите, не пожалеете!

Кирилл Серебренников, режиссер, художественный руководитель Гоголь-центра:

Когда журналист берется писать книгу, то мотивации бывают самые разные — «не могу молчать» или «хочу рассказать вам интересную историю», или «хочу доказать, что тоже могу». Я знаю талантливого, точного, честного Артура Соломонова, я знаю его гражданскую позицию, поэтому его первый большой роман, где есть и детектив, и «театр», и попытка выразить время, — точно будет интересен умной публике. Каковы его мотивации к написанию этой книги — поймете по прочтению.

Валерий Фокин, режиссер, художественный руководитель Александринского театра:

В романе так точно многие вещи подмечены – по актёрской психологии, по невероятному эгоизму, по желанию остаться хорошим во всех ситуациях, а это невозможно, но, тем не менее, очень хочется; по нереализованным амбициям, которые есть всегда у людей театра, и, как правило, эти амбиции — ложные… Художественный руководитель театра Сильвестр Андреев мне не напомнил никого конкретно, но, вместе с тем, напомнил очень многих. На меня он тоже в какой-то степени похож. Хотя мне кажется, что я все-таки поумнее — не в плане интеллектуальном, а в плане поведения. Но совершенно точно подмечено, что режиссер, любой режиссер – человек сумасшедший, одинокий и растерянный.

Обозреватель «Новых известий» Диляра Тасбулатова попросила создателей спектакля рассказать читателям «Новых Известий» обо всем об этом.

Артур Соломонов:

- Роман предвидение – редкий не то чтобы жанр, это вообще редкое свойство - написать такой роман, предвосхищающий какие-то важные общественные события. Как родилась идея романа?

- Разумеется, я писал роман, не намереваясь предсказывать и пророчествовать (смеется). Поначалу это была исключительно театральная история - про несчастного актера, маленького человека, который мечтает вырваться за пределы своей жизни, доказать всем и себе самому, что не такой уж он и маленький. Когда в тексте появились священник и недоолигарх, роман стал выходить на более широкий простор, но это было определено логикой развития сюжета и моим ощущением от сегодняшнего дня. Я имею в виду то время, когда роман был написан.

- 2011 год?

- Ну да. Но вообще-то я думаю, что ради продвижения или доказательства какой-то идеи романы не пишутся. Если тебя разрывает какая-то пламенная страсть или не дает покоя мысль, ты можешь написать колонку, статью или пост в соцсетях.

- Ну а что, по-твоему, может сподвигнуть на роман?

- Что? Если ты воспринимаешь современную жизнь как очень сложный процесс, в котором на равных основаниях и с равным правом сражаются самые разные люди, одержимые некой идеей или страстью - тогда есть смысл писать роман. Конкретно в этом романе мне было важным дать слово и возможность действовать каждому, кто вступил в сюжет. Например, необходимо было показать и мечту, и страдания священника, отца Никодима, который мечтает захватить власть над театром. Если бы он был просто банальным лицемером, одержимым волей к власти и страстью к деньгам, это было бы неинтересно - ни мне, ни читателю. Тем более, что таких карикатур предостаточно не только в искусстве, но и в жизни.

- У тебя так получается, что весь мир – поистине театр. Ибо театральные интриги в твоем романе как будто отображают состояние страны. Главная тема, мне кажется - повсеместное лицемерие. Ну и побочные мелодии – режиссер как тиран, и таких было много в истории кино и театра. Театр как капсула, закрытое от посторонних взглядов пространство и в то же время - разомкнутое в мир. То есть модель мира. Почему именно через театр ты решил «поставить диагноз» больной нашей стране?

- Я считаю, что театр очень подходит для описания современного общества, и мне повезло, что благодаря учебе в ГИТИСе и тому, что я был некогда театральным критиком, писал в разные издания, смог неплохо изучить это искусство и людей, которые его создают. Театр, конечно, во многом совпадает с современной жизнью. По очень многим параметрам совпадает… Мы сейчас наблюдаем вокруг бесконечное разыгрывание каких-то ролей и очень легкую, быструю их смену: прямо на наших глазах человек может вдруг поменять и взгляды свои, и образ действий - как артист, которому поручили играть новую роль. Эта легкость перемен, и как бы игровое - а в каком-то смысле, страшное - отстранение от своей сущности и есть примета нашего времени.. И в то же время – это очень театральный случай. В театре актеры готовы отдать свою свободу, вручить ее режиссеру, предоставить свою душу и тело для экспериментов. Такова профессия. Взаимоотношения режиссера и труппы во многом подобны отношениям народа и диктатора. Кроме того, в театральном пространстве (не только во время спектаклей и репетиций, но и в театре как учреждении) на всем происходящем лежит оттенок некоторой нереальности или даже "сюрреальности". В последнее время у меня возникает такое же ощущение не только от театра, а от нашей жизни в целом. Если у нашей реальности есть автор, то он решительно уводит ее в гротеск, в абсурд.

- Все, конечно, помнят сцену в «Гамлете», как король не выдержал происходящего на сцене. То есть театр оказался в роли обвинителя – причем для того, кому всё что божья роса. Чувствуют ли условные прототипы, что ты нарисовал их сатирические портреты? Или они не ходят на такие спектакли?

- Обычно встреча с прототипами, то есть с теми, на кого театр направляет свои сатирические, так сказать, стрелы, не происходит. А если и происходит, то "прототипы" себя не узнают. Это всегда, в их восприятии, будет спектакль про кого-то другого, смешного и неприятного. Ну и я, конечно, не верю в такое уж прямое действие театра, да и любого другого вида искусства: пришел на спектакль скупец, посмотрел спектакль о жадности, вышел из зала в слезах и стал круглосуточно щедрым, так что ли? Потому что для него это не скупость, а особые отношения с миром, система взаимных расчетов, и далеко не только финансовых; и если вдруг это качество из него изъять, то может рухнуть сама основа характера…Хотя я уверен, что участие искусства, особенно театрального, в формировании общественной психологии очень велико. В этом смысле Россия выгодно отличается от многих стран, театр здесь очень важная часть социальной жизни.

- Ты мне как-то говорил, что тебе предлагали, как молодому успешному писателю, контракт – по роману в год. И ты отказался, ибо по заказу писать не можешь. В связи с этим: насколько писатель как ты думаешь – профессия, ремесло, а насколько – вдохновение?

- Это самый сложный момент - установить равновесие между ремеслом и вдохновением, как и равновесие между свободой высказывания и его точностью. Я пока такое равновесие обретаю редко (смеется). А в случае с заказом по роману в год... Я вообще сначала подумал, что это шутка, и засмеялся в ответ на "заманчивое" предложение. Но очень быстро понял, что никто со мной не шутит.

- Сложно ли было интерпретировать прозу в пьесу? И скажи, твой роман с театром ведь продолжается?

- Я сразу сказал, что инсценировку для спектакля писать не стану, и меня никто не уговаривал. Потому что инсценировка - это интерпретация, а режиссер уже знает, что он возьмет из большого текста, а что придется оставить вне сцены. Создателям инсценировки удалось совместить бережное отношение к тексту с абсолютной свободой, и в итоге режиссер и артисты сделали самостоятельное произведение на основе романа. "Роман с театром" продолжается в нескольких планах: как я уже сказал, отвечая на предыдущий вопрос, театр и театральность мне кажутся очень подходящими для описания и понимания современной жизни. Потому действие моей недавно написанной пьесы "Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича" тоже происходит в театре. В пьесе показано постепенное проникновение "бациллы сталинизма" в современного человека - до такой степени, что артисты, играющие роли советских политических деятелей, Сталина, Берию, Хрущева, постепенно превращаются в них. Превращаются с азартом, с восхищением. Кстати, несколько месяцев назад в Театре.Doc прошла читка этой пьесы. Исполнителями главных ролей были Максим Суханов и Юлия Ауг.

Совсем недавно мой "роман с театром" принес еще один сюрприз: пьесу "Благодать", остросатирическую, в постановку которой я уже не верил, и вдруг в Татарстане, в маленьком городе Буинске, ее поставил очень талантливый молодой режиссер Ильшат Мухутдинов. Вообще, надо сказать, что в театральной России еще происходят чудеса, и к таким чудесам я отношу смелый, очень интересно развивающийся театр в маленьком татарском городе с населением в двадцать тысяч человек, где благодаря усилиям директора Раиля Садриева и его артистов проводятся международные фестивали, где ставят современные, злободневные пьесы и классику, куда приглашаются на постановки режиссеры со всей страны. Ну и ближайший эпизод моего "романа с театром" вот какой - уже через неделю на замечательном фестивале "Камерата" в Челябинске будет представлена пьеса "Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича" и спектакль "Театральная история".

- Что, по-твоему, подвластно писателю? Иным кажется, что они могут ВСЁ. Особенно тем, кто начинает и кругом расстилается огромное не паханное поле – делай, что хочешь. С возрастом хотя ты еще молод, это ВСЁ начинает показывать свой норов: всё, да не всё. Как-то так. Другим словами – ты боишься чистого листа?

- Главное - не испугаться того, что ты с этим чистым листом сделал. (смеется)

фото: Роберт Вартанов

Искандер Сакаев:

- Скажи, сложно ли было работать именно над этой пьесой? Там у тебя, как я понимаю, гротеск перемешан с реализмом, то есть условный Мейерхольд должен был опираться на социальное?

- Да нет, несложно, скорее интересно. Причем чем я больше погружался, тем интереснее становилось. Там скорее всего самая сложность была на первых порах, когда роман только начали превращать в инсценировку, и от очень много пришлось отказаться (до сих пор жалею, но зрительский формат подразумевает комфортность восприятия). Гротескность в способе существования актеров, кстати, продиктована самим построением романа, а реалистичность задана реалиями жизни.

- Российский театр сейчас вроде как на подъеме, несмотря ни на что. На цензуру в первую очередь. А у вас с Артуром еще и спектакль о цензуре – ну отчасти…

- С цензурой в современном российском театре всё как-то странно. О ней много говорят, а страждущие прав и свобод так вообще - вопиют. Но… То ли я не так стражду прав и свобод, то ли цензуры в театре нет, то ли я с нею сам ни разу не сталкивался, - не знаю. В общем, не чувствую пока ее давления. Единственный раз такое было в Иране - перед показом на фестивале другого моего спектакля «Забывчивость/Фарамуши»: товарищи из какого-то исламского комитета попросили рассказать о содержании.

- И что?

- Да ничего, я рассказал, и они, довольные, ушли.

- О каком театре ты мечтаешь? Что это за театр – скажем так, идеальный? Трибуна, или, наоборот, чистое искусство, или то и другое? И какой театр ты бы взял в путеводные звезды?

- Все жанры хороши, кроме скучного, все театры нужны, кроме мертвых. Ну а я мечтаю о подлинно живом театре, где художественные и политико-идеологические декларации (манифесты, программы и т.д ) любых направлений и оттенков не подменяют собою собственно само художественное высказывания. И не заменяют, не вытесняют театр как таковой.

- Ясно. "Театральную историю" хвалили очень многие известные люди: Серебренников, Мирзоев и другие. Хотя спектакль очень оригинальный и не вписывается в определенные рамки, все ведь работают в своем каком-то жанре. Можно ли сказать, что ваш спектакль на стыке жанров?

- Хвалили роман, и поэтому, ставя спектакль, мы стремились не испортить и сохранить две его главных составляющих - многоуровневость воздействия на неокрепшие и закосневшие умы и полифонию выразительных средств автора. Видимо, от этого - некая хаотичность игры и чрезмерность в состыковывании формы и содержания...

- В кино режиссер – часто тиран, я это точно знаю. Меньше знаю, каковы режиссеры театра. Однако слышала, что существуют театры-лаборатории, где очень жесткие ограничения, где актеры страшно боятся режиссера. Театр-секта в общем. А ты каков?

- Я разный, наверное. Думаю, я - обаятельный тиран–манипулятор (смеется). В кино (по первому образованию я кинорежиссер), думаю, был бы тотальным, одержимым контролем за всем и вся тираном - там ведь и деньги большие, сиречь ответственность, и вечное отставание от графика. Плюс в кино вечно задействовано так много случайного народа, что поневоле нужно быть тираном, только это и работает. В театре несколько проще - случайных людей меньше, зато фанатиков, готовых рубиться за идею и получающих мазохистский кайф от процесса, больше. И, конечно, сектантский вариант развития в театре очень соблазнителен, примеров тому в русском репертуарном театре не счесть. Но выгоднее в конечном счете эдакое обоюдное «изнасилование по любви», когда все соучастники процесса изъятия души и выворачивания тела понимают: да, сейчас больно и несколько ненормально, но в итоге всем будет хорошо и мы увидим небо в алмазах (если доживем).

Фото: Вячеслав Богомолов

Денис Яковлев, исполнитель роли Сильвестра Андреева:

- Денис, я видела вас только в одном спектакле, где, однако, вы показали огромный спектр свои возможностей – от умения подражать до пластики. Наверно, изматывающее занятие?

- Да, спектакль требует мощнейшей физической и эмоциональной выкладки, а по-другому здесь и нельзя, иначе всё превратится в пересказывание текста. Поэтому все артисты в нашем спектакле работают на пределе. Ведь это не просто бытовые персонажи, как может показаться на первый взгляд, скорее - архетипы, очень выпуклые и яркие. И чтоб донести до зрителя то, что вложено драматургом и режиссером, необходимо выйти за пределы своего Я. Что мы, и конкретно я, в общем-то, и делаем - честно и самозабвенно… Поэтому спектакль имеет такую ошеломляющую зрительскую отдачу. А за счёт этой отдачи я - подозреваю, что и коллеги - генерируем свою потерянную и разбросанную клочками по сцене энергию… В общем, происходит тот самый энергетический обмен, приводящий в результате к духовному катарсису: когда в финале, на поклонах, артисты и зрители десять минут аплодируют друг другу! Вот ради этих ошеломляющих минут, мне кажется и стоит заниматься этой невероятной профессией.

- В жизни вы не очень похожи на актера: ведете себя очень скромно: актеры, из тех, кого я лично знаю, любят немного покривляться. Это что: пока не требует поэта к священной жертве Аполлон? Иными словами - всю свою бешеную энергию вы оставляете для сцены?

- Знаете, в реальной жизни я стараюсь существовать в «эконом» режиме. И так в ней полно стрессов и негатива, что б ещё что-то выдавливать из себя напоказ… На сцене я становлюсь как бы со-творцом, приобщаясь к этой божественной энергии, которая подхватывает и несёт к невиданным далям, извините за пафос. Ну, случае твоего верного направления игры: ты иногда даже не знаешь, что и как будет в финале действа, порой даже и представить не можешь. Поэтому каждый спектакль – живой, пульсирующий организм. Ну а после спектакля идёт период накопления и осмысления. У меня не так их много, спектаклей, и каждый, получается, на вес золота.

- Да что вы? Актер вы очень разнообразный, сильный, с огромным диапазоном...

- Ну вот так… И потому, раз спектаклей немного, я всегда к каждому из них очень тщательно готовлюсь, приводя своё психофизическое состояние в необходимый тонус и настраивая на нужную энергетическую волну. «Каждый спектакль как последний»- этот девиз у меня остался ещё с института (я закончил СпбГАТИ). И никогда не жалеть себя на сцене, а иначе кто пожалеет зрителя, заплатившего за билет?!(смеется)

Актер, как учили классики, это и он сам, и его персонаж в одном лице. В кино или даже в театре были такие, вроде Жана Габена, кто привносил в роль собственно себя, со всей своей психофизикой. А вот скажем Басилашвили может всё – большой диапазон. Вам интереснее менять «личины» или бы мечтаете об одном амплуа?

- Я не люблю это слово - «амплуа». Считаю, что актёр должен быть универсальным. Если не получается, то надо к этому стремиться! Если не стремитесь, то в этой профессии делать вам в общем-то нечего… Я могу смело заявить, после двадцати лет творческой деятельности – я универсален. Без ложной скромности: могу сыграть всё и вся. От острохарактерных буффонадных персонажей до невероятной трагедии. Палитра безгранична. Я благодарен моему другу, соратнику, могу смело заявить - моему режиссёру - Искандеру Сакаеву, который подарил мне целую галерею разнообразных по диапазону ролей. За многолетнее наше сотрудничество мы выпустили ряд спектаклей в разных театрах Москвы. И в каждом из них Искандер делал доминирующую ставку на меня, безгранично доверяя и облекая мой необузданный дух в таких персонажей, как Войницкий в «Дяде Ване» (кстати, спектакль вошёл в лонг-лист Золотой маски»), Мёбиуса из «Честного афериста», идущего три года на аншлагах в Театре Наций (история выпуска этого спектакля - это отдельная история), Сильвестра Андреева из «Театральной истории» и ряд других работ. Он создал меня как актёра, дав прочувствовать на проживании главных ролей свою психофизику, свой актёрский пульс, ощущение сцены, зрителя, времени и пространства.

Вместе мы сила! Конечно же до Искандера в формировании моего актёрского «я» участвовало много актёров и режиссёров, с кем мне довелось сотрудничать - это и Валерий Фокин, с которым пять лет я творил бок о бок в Центре Мейерхольда, и Владимир Епифанцев, который вывел меня на большую сцену после моего скандального ухода из Доронинского МХАТа, и Людмила Гурченко, с которой я играл на протяжении пяти лет в антрепризных спектаклях, и Теодор Терзопулос, греческий гений античной трагедии, заставивший меня выйти из зоны комфорта и на разрыв аорты играть «Персов»; и Николай Рощин, ныне главный режиссёр Александринки, а в прошлом главный авангардист театральной Москвы, с которым мы объехали весь земной шар, и Павел Сафонов – режиссёр-романтик, спектакли которого идут сейчас во всех модных московских театрах, подаривший мне не главные, но чудесные роли в чудесных спектаклях, и многие-многие другие, о которых можно очень долго и взахлёб рассказывать.

- Ух ты… Я не настолько театральный человек, многого не видела, интересно! Ну а кино?

- В кино же немного другая ситуация, там, как правило, отталкиваются от внешнего. Поэтому с кино сложновато и главных ролей пока не было. Но всё, что запечатлено со мной объективом камеры, остаётся навсегда: можно пересмотреть и сделать соответствующие выводы. Много чудесных кинорежиссёров, обративших на меня внимание, много ролей, небольших, но ярких, за которые мне не стыдно, потому что я не хочу и не умею врать в своей профессии.

- Это заметно. Спасибо за интересный разговор.