Рус
Eng
Даниил Коцюбинский: «Потомки палачей не скроют расстрелы в Сандармохе»

Даниил Коцюбинский: «Потомки палачей не скроют расстрелы в Сандармохе»

30 августа, 11:17Общество
Повесить гибель сандармохских мучеников, зверски изничтоженных чекистскими палачами, на «финских оккупантов» уже не получится

Оппозиционная общественность напряженно следит в последние дни за тем, что происходит на так называемом Сандармохском полигоне, где в годы советского террора были расстреляны и погребены тысячи человек. Именно в этом месте в Карелии историк Юрий Дмитриев вел раскопки, раз за разом открывая все новые и новые останки расстрелянных людей. Практически нет сомнений, что именно его деятельность в Сандормохе и стала причиной заведенных против него уголовных дел под явно выдуманными предлогами – власти очень не хочется огласки этих преступлений. Более того, сегодня в Сандормох свезли солдат, которые под руководством «поисковиков» из Российского военно-исторического общества проводят свои раскопки, попутно уничтожая более ранние, с тем, чтобы доказать, что отнюдь не спецслужбы расстреливали здесь невинных граждан, а финские «оккупанты» - советских военнопленных в годы войны.

Ситуацию комментирует кандидат исторических наук, внук профессора философии Х.И. Гарбера, расстрелянного в урочище Сандармох 4 ноября 1937 года Даниил Коцюбинский:

«Думаю, в истории с Сандармохом Кремль ни в чём им замысленном не преуспеет. И хотя могилы репрессированных уже осквернены «поисковиками», но не ради же этого всё затевалось!..

Как можно понять, повторно «закрывая» карельского историка и правозащитника Юрия Дмитриева и устраивая «гробокопательский штурм» Сандармоха силами «поисковиков» РВИО, власть стремится к тому, чтобы память о преступлениях чекистов эпохи Большого террора оказалась «замыленной», смазанной мифом о якобы происходивших на этом же месте расстрелах пленных красноармейцев «финскими оккупантами».

Иными словами, задумка, судя по всему, такая: очередным казённым патриотическим мифом вытеснить память о реальной трагедии, ответственность за которую несёт не только советское государство в целом, но конкретно – то ведомство, правопреемником коего себя с гордостью называют современные сотрудники ФСБ, включая «вышедшего» из её недр президента страны. Одним словом, задумано, как кажется, что-то вроде повторения большой государственной лжи о Катынском расстреле. И возможно, под эту сурдинку попытаются даже сравнять с землей уже возникший в Сандармохе народный мемориал и заменить его каким-то «единым» патриотическим бронзовым фейком…

Только ведь даже с Катынью в итоге не получилось! Сперва последовал «облом» на Нюрнбергском процессе – международный суд отказался признать немецкую сторону виновной в этом преступлении. А затем, в эпоху Перестройки, советской власти пришлось самой признать тот факт, что гибель нескольких десятков тысяч поляков – на совести СССР, а не Германии.

Получится ли одурачить весь белый свет на этот раз? Повесить гибель сандармохских мучеников, зверски изничтоженных чекистскими палачами, на «финских оккупантов»? Ведь имена всех расстрелянных «Мемориалу» известны. Известно их точное число – ровно 6431 человек. Известны дела, по которым они проходили, есть протоколы допросов, решения судов, выписки из постановлений троек, справки о приведении приговоров в исполнение… Можно ли будет всё это «перешибить» очередным патриотическим баяном «о 28 панфиловцах»?

Уверен – нет. Потому что никто из мало-мальски думающих людей в это просто не поверит. А во что поверят те, кто думать не привык, не так уж и важно. Они и сегодня – на одной волне с Большим Братом. И не ради них затевается большой сандармохский глум. А ради тех условно «колеблющихся», кого власть хочет перетянуть на свою сторону. Хочет – да не сможет.

Ибо чем больше усердствуют, говоря образным языком министра культуры РФ Владимира Мединского, «мрази конченные», разрывающие сегодня расстрельные ямы и пытающиеся переписать судьбу покоящихся в них жертв Большого террора, — тем сильнее это будет вызывать в обществе встречные недоверие и возмущение.

Тем чаще будут люди вспоминать о том, что спецслужбы России, о «славных традициях» которых любят говорить сегодня наши национальные лидеры, — в прошлом занимались массовым палачеством. И до сих пор не покаялись. И не отмежевались хотя бы от того, чтобы при случае с пафосом именовать себя «чекистами».

Иными словами, тот мемориальный бумеранг, которые запускает сегодня власть, решившая перекопать историю Сандармоха, вернётся к ней очень скоро. И тёмные страшные пятна прошлого на коллективном реглане нынешних российских спецслужб вновь станут хорошо видны. Заставить же общество уверовать в миф, когда перед глазами у него с новой силой зардеет кровавая правда, не получится. Не вышло с Катынью, не выйдет и Сандармохом...»

В своем ФБ Коцюбинский опубликовал страшную историю убийства чеикстами в Сандормохе своего деда:

Как убивали моего деда в урочище Сандармох.

Моего деда – Хаима Гарбера, маминого отца, - я никогда не видел. Он был расстрелян 4 ноября 1937 года в урочище Сандармох.

По сути, вся его жизнь была прямым путем в мясорубку Большого террора. Уже в 15 лет сын армейского портного (который только благодаря своему военному статусу смог еще в дореволюционное время выбраться за пределы еврейской черты оседлости) вступил в РКП/б/, в том же 1918 году возглавил губком казанского Союза учащихся коммунистов (со следующего года – губком комсомола).

На III съезде РКСМ (том самом, где Ленин призвал молодежь «учиться, учиться и учиться коммунизму») ввязался в жаркую полемику с главным комсомольцем товарищем Шацким - пытался отстоять не вполне ленинскую идею «союза коммунистической молодежи» (вместо «коммунистического союза молодежи»). Вариант моего деда предполагал меньшую массовость, но зато большую самостоятельность и влиятельность молодежной коммунистической организации – по сути, он ратовал за создание некой автономной «молодежной партии». Разумеется, план «товарища Гарбера» был отвергнут.

Но расстреляли его не за эти давние увлечения. Тем более, что комсомольско-партийную карьеру мой дед в итоге забросил, посвятив себя философской науке. Марксистско-ленинской, конечно. Одна из его статей называлась: «Против воинствующего мистицизма А.Ф Лосева». Но все же это была книжная и местами небесполезная работа. Из пропагандиста он превратился в ученого. Помог создать Азербайджанское отделение АН СССР (стал его зампредом).

Вернувшись в Ленинград, в 1934 году, стал профессором Ленинградского индустриального института (так в ту пору назывался Политех) и организовал в нем кафедру истории техники. Кроме того, был зампредом Сектора истории техники Института истории науки и техники АН СССР. Последняя должность и стала роковой: директором ИИНиТа был Николай Бухарин. А копать под «Бухарчика» начали заблаговременно – даже еще до того, как успел отшуметь Первый московский процесс, на котором ритуальному закланию подверглись предшественники Бухарина на сталинском эшафоте - Каменев и Зиновьев…

30 апреля 1936 года Хаим Гарбер был арестован. Моя мать, которой через месяц должно было исполниться 5 лет, запомнила эту ночь навсегда. Она помнит, как отец старался казаться веселым и всячески давал понять, что происходит какое-то краткосрочное недоразумение, познакомил пришедших его арестовывать чекистов с престарелыми родителями и маленькой дочкой Соней. Помнит, как молодой конвоир, конечно же, понимавший, что на самом деле происходит, чувствовал неловкость и не знал, куда деть глаза…

За то, что «являлся участником контрреволюционной троцкистко-зиновьевской террористической организации, существовавшей в Академии наук СССР в Ленинграде» и принимал участие в ее «нелегальных сборищах», сперва получил 10 лет с конфискацией имущества и оказался на Соловках. Вместе с квартирой и огромной библиотекой были отобраны и навсегда пропали неопубликованные работы деда: «Онтология Спинозы», «Учение Канта о «вещи в себе»», «Учение Гегеля о действительности», а также рукопись докторской диссертации «Философия и техника»…

В октябре 1937 года, без пересмотра дела, Хаим Гарбер был заочно «автоматически переприговорен» тройкой Ленинградского УНКВД к расстрелу. Погиб в числе 1111 заключенных, вывезенных для казни с Соловков в карельское урочище Сандармох.

Почти всех их убил из своего табельного пистолета командир спецбригады, зам. начальника АХУ УНКВД Ленинградской области капитан Михаил Матвеев (окончил 2 класса сельской школы), за что в итоге получил ценный подарок и путевку в санаторий.

Свезённых в Сандармох убивали в несколько этапов, группами по несколько сотен человек – с 27 октября по 4 ноября. Сперва сверяли личность, раздевали и обыскивали. Затем связывали. Потом оглушали ударом деревянной «колотушки» по затылку. Грузили в машину человек по сорок, накрывали брезентом. Члены «бригады» садились сверху. Если кто-то из лежащих внизу приходил в себя, его вновь оглушали ударом «колотушки». По прибытии на полигон людей сбрасывали по одному в заготовленную яму, на дне которой стоял Матвеев. Он лично стрелял каждому в затылок…

В 1997 году я оказался в Сандармохе, готовя репортаж об истории Беломорканала для еженедельника «Час пик». Уже было известно, что это – место массового расстрела репрессированных. Но имена погибших тогда еще не были названы…

В 1960-70-е годы немыслимо долгими и активным хлопотами Самуила Гарбера - младшего брата моего деда – моя мать получила компенсацию: двухмесячную зарплату ее отца и по 1 рублю за каждую из пропавших книг его библиотеки...

Как убивали в Сандармохе

(Из статьи Анатолия Разумова «Соловецкий этап. Уничтожение»):

«В документах по исполнению приговоров фигурируют имена лиц, отвечавших за организацию операции и непосредственно расстрел.

Среди них — трое из четверых ленинградских расстрельщиков: М.Р. Матвеев, А.Р. Поликарпов и П.Д. Шалыгин.

В 1936 г. они, а также Г.Л. Алафер были награждены орденами Красной Звезды «за особые заслуги в борьбе за упрочение социалистического строя» в ряду главных расстрельщиков НКВД».

"Именно капитан госбезопасности Матвеев (самый опытный, старший по званию и должности расстрельщик) получил предписание расстрелять первую партию заключенных и был «действительно командирован в район ББК для выполнения специального поручения УНКВД ЛО». Матвеевым подписаны рапорт о расстреле и индивидуальные акты о приведении приговоров в исполнение (на актах круглые печати УНКВД ЛО).

За зверствование Матвеев был осужден впоследствии на 10 лет лагерей, откуда благополучно вышел и вернулся к работе в Ленинградском управлении госбезопасности. Председатель Карельского «Мемориала» И.И. Чухин знал, что Матвеева осудили по групповому делу медвежьегорских чекистов-расстрельщиков.

Летом 1996 г. в Петрозаводске из архивно-следственного дела Матвеева выяснилось, что расстрелы проводились на 16-м километре Повенецкого тракта. Приговоренных возили туда машинами из изолятора 3-го отдела Белбалткомбината.

Расстреливали ленинградцы Матвеев и Алафер, а также расстрельщики из 3-го отдела ББК И.А. Бондаренко и А.Ф. Шондыш.

В 1997 г. экспедицией Карельского и Петербургского «Мемориалов» было найдено место погребений, известное ныне как кладбище «Сандармох». При исследовании в 1997 г. ограничились вскрытием пяти могильных ям с останками расстрелянных. Решающую роль в поиске сыграли И.И. Чухин (погиб в 1997 г. до находки погребений), В.В. Иофе и Ю.А. Дмитриев.

К 1937 г. места расстрелов заключенных и трудпоселенцев Белбалткомбината постепенно отдалялись от Медвежьей Горы. Расстреливали обычно в лесу вдоль Повенецкого тракта. Когда было избрано место расстрела близ урочища Сандармох, неизвестно. Во всяком случае, теперь известно, что с началом репрессивной операции в 1937 г. расстреливать возили за 16 километров. Это место и предъявляли местные чекисты Матвееву для осмотра при его ознакомительной поездке в октябре 1937 г.

Медвежьегорская (БелБалтлаговская) опербригада для проведения массовых расстрелов была создана в августе 1937 г. — всего около 30 человек из 3-го отдела ББК, включая бывших заключенных и даже заключенных с неотбытым сроком. Одни отвечали за подготовительные работы в лесу (рытье ям, костры), другие за вывод обреченных из камер изолятора и связывание веревками, третьи — за конвоирование, четвертые — за приведение приговоров в исполнение. Еще были шоферы и проводники служебных собак…

По прибытии ленинградской опербригады (Матвеев, Алафер и др.), к ней была придана медвежьегорская. В число обычных средств, которые использовались в Медвежьей Горе для операций по приведению приговоров в исполнение, входили веревки для связывания, веревочные петли и тряпки (полотенца) — для придушивания или удушения сопротивлявшихся или кричавших. Избивали руками, ногами, оружием, чем придется. При Бондаренке всегда находилась, в виде «личного холодного оружия», — железная трость длиной около метра, толщиной около сантиметра, остроконечная с одного конца и с молотком и топориком с другого, нечто вроде ледоруба…

Матвеев привнес в обычную процедуру ленинградский опыт. По его указанию и эскизу были изготовлены две березовые круглые дубинки, длиной 42 см, толщиной 7 см и ручкой длиной 12 см. Эти дубинки в Медвежьей Горе называли «колотушками», «вальками», «деревянными палками» и использовали для «успокоения», «усмирения» связываемых или уже связанных заключенных при малейшем поводе и без повода. Крикнул — удар, задал вопрос — удар, повернулся — удар.

Колотушками наносили удары по голове, плечам, в грудь, живот, по коленям. От удара по голове двухкилограммовой колотушкой человек чаще всего терял сознание. Голову разбивали до крови, иногда проламывали черепную коробку и убивали. Еще страшнее были удары железными тростями (по образцу первой была изготовлена вторая — граненая, остроконечная с одного конца, с приваренным молотком с другого). От удара железной тростью молоток или лезвие топорика входили в тело, легко перебивались ключицы. Особым приемом стало протыкание тела острым концом трости.

Колотушки и трости использовались в изоляторе, по пути от изолятора в лес (конвою на каждой грузовой машине выдавалось по колотушке и трости) и, наконец, у расстрельной ямы.

В изоляторе ББК можно было разместить 200–300 или более человек для подготовки к расстрелу. Процедуру хорошо отработали. Основные действия совершались в трех помещениях: комнате опроса и «установления самоличностей» (она же «комната вязки рук», вероятно — канцелярия изолятора), «комнате вязки ног» и в «ожидальне».

Из дежурной комнаты изолятора вызывали заключенного с вещами, спрашивали о профессии и говорили, что ведут на осмотр врачебной комиссии. Так легче было успокоить, раздеть и осмотреть человека. В «комнате вязки рук» за столом сидели начальники операции и задавали обычные вопросы по «установочным данным». После сверки данных опрашивающий произносил условную фразу: «На этап годен». Тут же двое хватали заключенного за руки и резко выворачивали их назад. Третий немедленно начинал жестко связывать руки. Поскольку никакой медосмотр и этап не предполагал выкручивания и связывания рук, люди кричали не только от боли, но и просили объяснений, спрашивали: «Зачем вяжете?». Сидящий за столом доставал колотушку, просил подвести заключенного поближе и со всей силы ударял по голове. В случае крика один из чекистов хватал заключенного за горло и душил до прекращения крика.

В случае попыток сопротивления при связывании на заключенного набрасывались все, кто был в комнате, и избивали до потери сознания чем попало. Забитых насмерть выносили в уборную (разбитые головы обвязывали тряпками). В этой же «комнате вязки рук» отбирались деньги, часы, другие ценные вещи и складывались в ящик начальственного стола. Затем заключенного выводили или тащили в следующую комнату. Здесь снимали оставшуюся верхнюю одежду, то есть раздевали до нижнего белья, и связывали ноги. Ноги связывались, очевидно, настолько, чтобы можно было делать крохотные шажки. Подготовленных таким образом усаживали или укладывали в «ожидальне». Время от времени в ожидальне били колотушкамси всех подряд. Когда набиралось 50–60 человек, конвоиры начинали грузить (носить на плечах) в кузов каждой грузовой машины по 25–30 человек. В кузове были скамейки, но усаживали на них редко — на тряской ухабистой дороге связанным сидеть было трудно, они сползали, что крайне раздражало конвоиров. Обычно в кузове всех укладывали штабелем и накрывали брезентом. В каждую машину усаживался конвой — по четыре человека и проводник с собакой. Перед выездом заключенным демонстрировали колотушки и железные трости для острастки. Хотя обычно они молчали даже при избиениях, кто от потери сознания, кто от страха. Караван из грузовых и замыкавшей их легковой машины выезжал из ворот изолятора. Никого из заключенных не имели права вернуть обратно в изолятор. Команда, работавшая в лесу, загодя выкапывала большие глубокие ямы в легком песчаном грунте. Подле ям разводили костры — для обогрева конвоя и освещения места в ночное время. Приезжали машины, их подавали к ямам.

Расстреливали непосредственно в яме. В ямах работали Матвеев, Алафер, Бондаренко и Шондыш. Объяснение Матвеевым процедуры расстрела выглядит так:

«В указанной яме приказывали арестованному ложиться вниз лицом, после чего в упор из револьвера арестованного стреляли».

Но так можно было бы поступить со здоровыми и загипнотизированными людьми. На деле было не так. Заключенных подносили или подтаскивали к яме. В это время не все из них даже подавали признаки жизни. Тех, кто казался еще бодрым или что-то говорил, били по голове колотушкой. Особо ненавистных избивали чем попало и сколько хватало сил. Подавали на дно ямы. Там укладывали половчее и стреляли в упор в голову.

По завершении расстрелов машины отправлялись обратно. И так за ночь делали несколько рейсов. С последним рейсом отвозили убитых в изоляторе. Женщин возили отдельно (иногда или часто — на легковой машине). К четырем утра операцию заканчивали. Вещи расстрелянных хранились без всякого учета в кладовой изолятора, оттуда вывозились на чердак опердивизиона и в кладовую 5-го отделения, которым руководил Бондаренко. Из вещей, оставшихся после расстрела соловчан, были сшиты два пальто и особые тужурки, в которых начальственные участники операции ездили на расстрелы.

Все это в столице Белбалткомбината и Белбалтлага творилось почти открыто. Местное население догадывалось или даже хорошо представляло себе, чем занят 3-й отдел — не только исполнением приговоров, а и перевыполнением плана по беглецам, оформлением фальшивых дел и передачей их на Карельскую «тройку». Поэтому уже в начале 1938 г. со стороны прокуратуры последовало указание отказаться от избиений колотушками. Весной 1938 г. начались аресты сотрудников 3-го отдела ББК, через год в Ленинграде арестовали Матвеева.

Произвели учет вещей расстрелянных и отметили нерасхищенное: чей-то микроскоп, чью-то готовальню, чью-то гармонь, чьи-то шинели, чьи-то ситцевые дамские платья, чей-то детский пиджачок…;выданное сотрудникам 5-го отделения (где хранились вещи): костюм, брюки, джемперы, шапки, сапоги, платье, патефон, бильярд…; сданное в финотдел ББК НКВД: деньги, кольца желтого и белого металла, зубы и коронки желтого и белого металла, икону, образок, кресты, царские монеты… Фрагменты этапных списков первой партии соловчан с пометками о деньгах, часах, зубах…

Награды за расстрелы и незабытые могилы

Ценным подарком:

Алафер Георгий Леонгардович — мл. лейтенант госбезопасности. Матвеев Михаил Родионович — капитан госбезопасности. Поликарпов Александр Романович — ст. лейтенант госбезопасности. Шалыгин Павел Дмитриевич — мл. лейтенант госбезопасности.

Известно, что Матвеев получил радиолу. В 1939 г. его арестовали. Через три дня застрелился ожидавший ареста Поликарпов. Комендантом УНКВД ЛО стал Шалыгин. Алафер также остался расстрельщиком. Впоследствии Матвеев и Шалыгин получили ордена Ленина за выслугу лет".

Оригинал здесь

Found a typo in the text? Select it and press ctrl + enter