Рус
Eng
«Граждане, послушайте меня…»

«Граждане, послушайте меня…»

30 апреля 2013, 00:00
Культура
Илья ФАЛИКОВ
Поклонники творчества Евгения Евтушенко – поэта и давнего автора «Новых Известий» – за пару последних недель могли сразу два раза поднять бокалы за своего кумира. Так, 16 апреля живой легенде шестидесятников была присуждена престижная премия «Поэт». А неделю спустя, 23 апреля, в Театре на Таганке с огромным успехом про

1963 год начался для Евтушенко с публикации его прозы – журнал «Молодая гвардия», № 1, рассказ «Куриный бог». Это его вторая проза – четыре года назад «Юность» поместила рассказ «Четвертая Мещанская», о котором в превосходных степенях отозвался классик прозы Катаев в речи на 3-м съезде писателей СССР: «Совсем недавно уже достаточно известный и, по-моему, выдающийся молодой поэт Евгений Евтушенко выступил у нас (в журнале «Юность». – И.Ф.) со своим первым рассказом «Четвертая Мещанская» – рассказ на редкость хорош как по форме, так и по содержанию. Всего несколько страничек, а такое впечатление, что прочел повесть, даже небольшой роман…»

«Куриный бог» – трогательная вещица со всеми чертами евтушенковских стихов той же поры: слезная исповедь, безутешная страсть к далекой женщине, любовь к себе (в образе восьмилетней девочки-подруги), надежда на счастье, трепет пред грубой реальностью существования на фоне неправдоподобно прекрасного мира, схваченного острым фотографическим глазом.

«Море темнело и темнело. Облака то судорожно сжимались, то устало вытягивались, то набегали одно на другое, делаясь одним гигантским облаком, то распадались. И внезапно среди этого непрерывного объединения и распада я увидел мужское незнакомое и в то же время очень знакомое лицо с умными страдающими глазами. Это лицо тоже все понимало. Я глядел на него, словно загипнотизированный, вцепившись пальцами в траву, пробивавшуюся из расщелин скалы.

Лицо вдруг исчезло.

Я долго искал его взглядом, и снова из витиеватого движения облаков возникло лицо – на этот раз женское, но с такими же точно глазами.

Оно тоже все понимало».

Хорошая проза. Рука поэта.

В рассказе произошло то, что станет навсегда одной из существеннейших характеристик этого художника: отсутствие жесткой работы с композиционными акцентами, их сдвиги и смещения, невольные скорее всего. На первый план вышел невинный курортный роман с нимфеткой. Некая помесь Гайдара с Набоковым в пользу первого. В подсюжете рассказа – мужнин мордобой возлюбленной героя и подоплека всего этого. Узнаются конкретные прототипы и оного мужа, и любовника жены – известные советские поэты М.Л. и А.М.

…8 марта 1963 года Хрущев выступает на кремлевской встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства – похвалив Евтушенко за хорошее поведение в Париже, он пожурил его за неправильную информацию, данную им западной публике насчет «Бабьего Яра»: мол, «его стихотворение принято народом, а критиковали его догматики. Но ведь широко знают, что стихотворение тов. Евтушенко критиковали коммунисты».

На той встрече волосатый кулак побагровевшего Хрущева вознесся над головой бледного Вознесенского, вросшего в трибуну, речистый лидер поносил Аксенова с Неизвестным, и всем недовольным предлагалось покинуть территорию СССР.

…Вместе с новой женой Галей Евтушенко посещает Францию и ФРГ. Встречается с Пабло Пикассо, шансонье Жаком Брелем.

Однако началось весеннее обострение. В середине марта западногерманский журнал «Штерн» и парижский еженедельник «Экспресс» почти одновременно напечатали евтушенковскую эссеистическую прозу – «Преждевременную автобиографию». Поднялась буря. Отчего же? Вот основные поводы к вселенскому возмущению.

«В 1954 году я был в одном московском доме, среди студенческой компании. За бутылками сидра и кабачковой икрой мы читали свои стихи и спорили. И вдруг одна восемнадцатилетняя студентка голосом шестидесятилетней чревовещательницы сказала:

– Революция сдохла, и труп ее смердит.

И тогда поднялась другая восемнадцатилетняя девушка с круглым детским лицом, толстой рыжей косой и, сверкая раскосыми татарскими глазами, крикнула:

– Как тебе не стыдно! Революция не умерла. Революция больна. Революции надо помочь.

Эту девушку звали Белла Ахмадулина. Она вскоре стала моей женой.

…Я давно хотел написать стихи об антисемитизме. Но эта тема нашла свое поэтическое решение только тогда, когда я побывал в Киеве и воочию увидел это страшное место, Бабий Яр.

Я отнес стихотворение в редакцию «Литературной газеты» и прочитал его своему приятелю, работавшему там. Он немедленно побежал в соседние комнаты и привел коллег и заставил меня еще раз прочитать его вслух. Затем спросил:

– Нельзя ли было бы копию сделать? Я хотел бы, чтобы у меня было это стихотворение.

– И нам, и нам копии, – стали просить коллеги.

– То есть как копии? – недоуменно спросил я. – Я же принес его печатать…

Все молча переглянулись. Никому это даже в голову не приходило. Потом один из журналистов, горько усмехнувшись, сказал:

– Вот он, проклятый Сталин, как в нас еще сидит…

И подписал стихи в номер».

…19, 20, 21 марта в Минске исполняли Тринадцатую симфонию. Пошли доносы в ЦК, им же организованные. «У нас нет еврейского вопроса, но его могут создать люди вроде Е. Евтушенко, И. Эренбурга, Д. Шостаковича».

22 марта в «Известиях» С. Михалков пишет инвективу «Молодому дарованию», а затем еще и басню про Синицу: «Бездумной легкомысленной Синице / Однажды удалось порхать по загранице. <…> Пожалуй, за границу / Не стоит посылать Синицу!» – 4 июня в «Правде». Витальный, неугомонный был человек. Через некоторое время он публично – на сцене Большого зала ЦДЛ – спросит у Евтушенко, за сколько тот продался.

Запад реагировал по-своему. Газета Vinduet, Осло, № 2, 1963: «Евгений Евтушенко положил к ногам весь мир, стал популярен, как футболист, он – баловень счастья». Как они там, в Норвегии, угадали, что он футбольный фанат?

На родине создавался евтушенковский миф – он же, миф, сотворялся и на Западе. Пожалуй, наиболее сконцентрированно это происходит весной 63-го в журнале Time, США, статья «Литература правды»:

«Советская Россия – все еще Спарта, а не Афины. Свободы в западном понимании этого слова там нет, но недовольство выражается открыто, как никогда раньше. <…> Биография «Жени», как все называют двадцативосьмилетнего красавца Евтушенко, началась там, где закончился жизненный путь многих других русских поэтов: в Сибири. В жилах этого светловолосого, высокого (6 футов 3 дюйма) и худощавого человека течет украинская, татарская и латышская кровь (про латвийские корни он говорит: «там коллективизации не было»). Хотя ему нравится выставлять себя пареньком из провинции, по воспитанию и даже акценту Евтушенко – типичный москвич; это ярко проявляется и в его стихах, утонченных по форме, но зачастую разговорных по языку. Секрет его популярности связан с редкой способностью улавливать – и передавать читателям – сомнения и стремления поколения, уже утратившего иллюзии, но только начинающего обретать собственный голос. Евтушенко – его знаменосец, смелый, но отнюдь не жаждущий мученического венца».

В конце марта проходит IV пленум правления Союза писателей СССР. Писатели хором упиваются недавней встречей с руководством партии, речью Н.С. Хрущева, единодушно одобряют политику партии, клянутся в верности родной партии, бичуют империализм и его прихвостней, в данном случае Евтушенко с Вознесенским, – все это печатается в «Литературной газете», излагается в других центральных изданиях. Евтушенко получает слово, но речь его не печатают.

30 марта – в день, когда публикуется верноподданническое обращение писательского пленума к ЦК Коммунистической партии СССР, – в «Комсомольской правде» выходит фельетон-памфлет Г. Оганова, Б. Панкина и В. Чикина «Куда ведет хлестаковщина?». Повод – появление «Автобиографии». Ответная бомба. Страна – не только читающая публика – оглушена. «Пора ему наконец посмотреть правде в глаза и увидеть, как выглядит в действительности все его поведение. Ведь это – вихляние легкомысленной рыбки, уже клюнувшей на червячка западной пропаганды, но еще не почувствовавшей острия и воображающей, что она изумляет обитателей океана грациозной смелостью телодвижений». Пишут профессионалы, мастера пера.

Пришло 1200 откликов, собранных в брошюру «Во весь голос», тогда же выскочившую в свет. Фронтовик, медработник, учительница, офицер, люди всех возрастов и многих профессий – все возмущены, негодуют.

Сам он недоумевал: «Моя автобиография, напечатанная в западногерманском «Штерне» и во французском «Экспрессе», вызвала всплеск новой надежды левых сил в Европе после депрессии, вдавленной в души гусеницами наших танков в Будапеште 1956 года. Жак Дюкло, секретарь ФКП, на приеме в мою честь говорил, что после моей автобиографии многие французские коммунисты, сдавшие свои билеты в 1956-м, снова вступают в партию. Посол СССР во Франции Виноградов в своем тосте за меня сказал, что я заслуживаю за свою поездку звания Героя Советского Союза. Во франкистской Испании моя автобиография была запрещена как коммунистическая пропаганда. Правые круги ФРГ критиковали «Штерн» за эту публикацию. Я, по наивности своей, думал, что меня в Москве встретят чуть ли не оркестрами».

Кроме того, в той поездке, будучи в Западной Германии, он высказал уверенность в скором грядущем объединении Германии: это будет прежде, чем мой старший сын женится (сына еще не было). Глава ГДР Вальтер Ульбрихт звонил по этому поводу Хрущеву в негодовании.

Не был он политиком. Никогда. Если он думает иначе, это – иллюзия. Одна из многих.

Старший друг Луконин пошутил: «Раньше всегда советская власть вела по отношению к поэтам политику кнута и пряника. Евтушенко стал первым поэтом, кто начал вести политику кнута и пряника по отношению к советской власти». Красиво. Но вряд ли.

Март выдался тяжелейшим. Евтушенко честили на все корки. Домашний телефон не умолкал, звонили все, в основном – сочувствующие. Евтушенко переселился на новую квартиру в Амбулаторном переулке и несколько недель не выходил из дому. Мать носила ему еду. Он обитал на шестом этаже, и в первый свой приход к нему она обнаружила, что вся лестница с первого этажа до шестого забита людьми.

– Что вы тут делаете?

– Охраняем Евтушенко.

Много было иногородних. Опасались, что, бесперебойно клеймимого во всех газетах предателем, его неминуемо арестуют.

В начале апреля собирается пленум Союза писателей РСФСР. Он бурлит. Бичуют чохом виднейших авторов журнала «Юность». Аксеновский роман «Звездный билет» порождает негативный термин «звездные мальчики», относящийся к этим авторам.

3 апреля в «Правде» напечатана статья Василия Аксенова «Ответственность», которую лучше было бы назвать «Допекли». Блестящий автор пластичен, прекрасно владеет необходимой моменту стилистикой. Это похоже на тонкую пародию покаяния:

«Наше слово – оружие в нашей борьбе, каждое слово – как патрон. Легкомыслие для писателя просто-напросто аморально… На пленуме прозвучала суровая критика неправильного поведения и легкомыслия, проявленного Е. Евтушенко, А. Вознесенским и мной. Я считаю, что критика была правильной… Но еще легкомысленней было бы думать, что сейчас можно ограничиться одним признанием своих ошибок. Это было бы и не по-коммунистически, и не по-писательски. Я никогда не забуду обращенных ко мне во время кремлевской встречи суровых, но вместе с тем добрых слов Никиты Сергеевича и его совета: «Работайте! Покажите своим трудом, чего вы стоите!»

Накануне создания этого перла прозы Аксенов вечером после утреннего мероприятия в Свердловском зале Кремля сказал:

– Ты что, не понимаешь, что наше правительство – это банда, готовая на все?

Опасные вещи происходили в жанре буффонады, абсурда, анекдота, самопародирования. «Звездных мальчиков» полоскали во всех идеологических прачечных СССР.

Евтушенко пишет 5 апреля, сбежав в Коктебель:

Смеялись люди за стеной,
а я глядел на эту стену
с душой, как с девочкой больной
в руках, пустевших постепенно.
<…>
Смеялись люди за стеной,
себя вином подогревали
и обо мне с моей больной,
смеясь, и не подозревали.

Подозревали. Но процесс пошел.

Процесс пошел, как водится, по всей стране. Первым делом поддакнул Москве Ленинград. В молодежной газете «Смена» пара местных поэтов отметилась статьей «Известность – достойным» (9 апреля): «…всегда следует помнить, что десять статей, написанных, скажем, о Евтушенко, – это не просто десять статей. Это одна статья об одном поэте и девять ненаписанных о других, не менее достойных внимания и критического анализа…» Очень скоро известность придет к одному из питерских поэтов, да не к той парочке.

В СССР был один по праву самый прославленный на весь мир человек. Юрий Гагарин. 12 апреля, в День космонавтики, он воскликнул, имея в виду евтушенковский поступок с «Автобиографией»: «Позор! Непростительная безответственность!» Немного погодя ему написали текст, он зачитал (на Всесоюзном совещании молодых писателей 7 мая): «…в своей недоброй памяти «Автобиографии» Евгений Евтушенко хвастается тем, что он, дескать, ничего не знает об электричестве. Нашел чем хвастаться! С каких это пор невежество порою возводится в степень некой добродетели!»

Евтушенко был сражен. Они с Гагариным быстро, на ходу подружились еще на Кубе, встречались в Хельсинки, на Всемирном фестивале молодежи. Это были люди одного поколения (Гагарин на пару лет младше), фигуры нового человеческого набора, по ним судили и у нас, и на Западе о том, что происходит в СССР. Через год, в День космонавтики, Гагарин пригласил Евтушенко в Звездный городок – выступить в сборном концерте, однако некий суровый генерал грозно вопросил:

– Кто пригласил Евтушенку?

Гагарин ответил:

– Я.

– По какому праву?

– Как командир отряда космонавтов.

– Ты хозяин в космосе, а не на земле.

Слова поэту не дали, и он в умопомрачении погнал на своем заезженном «москвиче» сквозь дождь и ветер с бешеной скоростью. Гагарин кинулся за ним, не догнал. А Евтушенко достиг Дома литераторов, где его и отыскали посланцы Гагарина из Звездного, напуганные стремительным отъездом поэта. Они нашли его – в слезах и со стаканом водки в руке.

Это будет через год, а пока что по Москве поползли темные слухи, распространяясь на всю страну. «Голос Америки» сообщил о самоубийстве поэта. Участковый милиционер просит Евтушенко показаться на балконе своего дома, когда под ним собирается несметная толпа после информации «Голоса Америки», – пришлось выходить несколько раз.

12 апреля, в тот же (1963-й) День космонавтики, Корней Чуковский записывает в дневнике: «Все разговоры о литературе страшны: вчера разнесся слух, что Евтушенко застрелился. А почему бы и нет? Система, убившая Мандельштама, Гумилева, Короленко, Добычина, Маяковского, Мирского, Марину Цветаеву, Бенедикта Лившица, замучившая Белинкова и т.д., и т.д., очень легко может довести Евтушенко до самоубийства…»

Можно сказать: список Чуковского. Точная оценка евтушенковского места в литературной иерархии на тот час исторического времени.

1963 год. Советские писатели хором одобряют критическую речь Хрущева, предложившего недовольным покинуть СССР, и бичуют империализм и его прихвостней – Евтушенко с Вознесенским...

И он был не один, кто так думал. Из письма знаменитой пианистки М. Юдиной к Чуковскому (Москва, 19.06.1963): «О Евтушенко: как было бы хорошо, если бы Вы приблизили его к себе, именно Вы. Мне кажется, он сильно нуждается в опоре и поддержке – духовной… Я помчалась к нему – это было полтора месяца тому назад; случилось так, что именно в сей день и час он уезжал в Архангельск; он восклицал, что чрезвычайно рад мне, однако встреча была молниеносная; но я себе ничего не приписываю; (я знаю его давно, проведя с ним – было много народу – почти целый день у дорогого Бориса Леонидовича 4 года назад!), я сказала его матери (в поисках адреса), что «хочу сказать ему доброе слово», но, возможно, не сумела сего; не знаю – где он сейчас, но пока я отклика не имею; простите меня, м.б., я вмешиваюсь тоже не в свое дело… Но он меня волнует, тревожит, его душа, его судьба… Не оставляйте его, дорогой Корней Иванович!»

В Архангельск Евтушенко уезжал на пару с Юрием Казаковым. Они были близки с литинститутских времен, Казаков по праву входил в «могучую кучку» их компании. Он был лириком, пишущим прозу. Он был парень с Арбата, из коммуналки, в предках – смоленские мужики, закончил по щедрости отпущенных ему свыше даров Гнесинку – по классу виолончели, смычковой музыке предавался лишь на предмет заработка где-нибудь в точках культуры и отдыха, рукой его водила другая воля. У него было две слабости – выпивал и заикался. На это были противоупоры – он был трудягой и молчуном. Прислониться к такому человеку в минуту жизни трудную было спасением. С Севера Евтушенко привез большой цикл действительно новых стихов. Все они пронизаны одним вопросом:

Какая чертовая сила,
какая чертовая страсть
меня несла и возносила
и не давала мне упасть?

В юдинском архиве сохранился черновик пространного письма к Евтушенко от 1 мая 1963 года:

«Дорогой Евгений Александрович!

Я последнее время много о Вас думаю. Сейчас ведь многие о Вас говорят, пишут, волнуются, спорят, ненавидят или обожают. И я в том числе. Но я человек старый, многое видевший, имеющий некие воззрения на Божий мир и на человеческие пути.

Это не значит, разумеется, что я претендую на обладание некоей истиной. Единственная данная нам бесспорная истина – это любовь – «и люди те, кого любить должны мы» (я чуточку видоизменяю слова Хлебникова из «Слова об Эль») и самый верный метод поисков – это сознание Божьего водительства каждым из нас.

Самое главное: в Вас есть масштаб, он и определяет Ваше избранничество.

Я познакомилась с Вами – как Вы помните – у Па…»

Слово оборвано: имелся в виду Пастернак, у которого Юдина познакомилась с Евтушенко 3 мая 1959 года.

Чуковский – Юдиной, 28.06.1963:

«Я всегда глубоко уважал Евтушенко – но по своей застенчивости – до сих пор не познакомился с ним… Я всегда робел перед большими поэтами: хотя Блок был очень снисходителен ко мне – особенно в последнее время, – в разговоре с ним я становился косноязычен и глуп. С Пастернаком было то же самое. На днях был у меня Солженицын – я еле мог выговорить слово от волнения. При жизни Толстого меня дважды звали в Ясную Поляну: ему говорили обо мне Леонид Андреев и Короленко – я поехал, но не доехал – от той же проклятой застенчивости».

Нет, недаром женщины, самых разных возрастов, сопутствовали ему, опекали, рвались взять под крыло. «Смеялись люди за стеной…» он посвятил Е. Ласкиной, бывшей жене Симонова, матери его сына Алеши. Она ведала стихами в журнале «Москва», у нее в доме на кухне собиралась молодежь, непутевая, беспорточная, исходящая стихами. Знаменитый Женя был одним из них. С Севера он привез стихотворение «Олёнины ноги». О бабушке Олёне. Вариация на тему песни «Мыла Марусенька белые ноги», однако ноги его героини ослабели, он утешает ее и себя, поскольку они, собственно говоря, уже одно целое, по-мальчишески хорохорится:

Не привык я горбиться –
гордость уберег.
И меня
горести
не собьют с ног.
Сдюжу несклоненно
в любые бои…
У меня,
Олёна,
ноги твои!

Но покуда происходит нечто иное, отчасти инерционное, отчасти неожиданное.

10 мая первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов на Всесоюзном совещании молодых писателей произносит речь. «Во всяком поколенье есть пена. Она присутствовала и в молодой литературе. Особенно в творчестве Евтушенко, Вознесенского, Окуджавы…» Хорошенькое дело: Окуджава – участник войны – пристегнут к прочей молодой пене. Одновременно мусолится тема «отцов и детей». Ее поднимают литераторы – официальные лица дезавуируют: у нас все в порядке, проблемы нет.

В рядах обличителей образовалась каша из самых несопоставимых имен и величин.

Александр Твардовский уже печатал Евтушенко у себя в журнале. В 55-м году он дал евтушенковские стихи довольно щедро – в трех номерах: в 7-м, 10-м, 12-м. На известном фотоснимке с Фростом Твардовский заметно недоволен. У него свой счет к «звездным мальчикам». 12 мая он высказывается в «Правде»: «Буржуазная печать проявляет явную невзыскательность к глубине содержания и художественному качеству стихов и наших «детей», как, например, Евтушенко и Вознесенский. <…> У поэта, говорил, помнится, Александр Блок, должна быть судьба, а не карьера».

Блок не был идеалом поэта в глазах Твардовского, и почему именно это имя – как противовес «детям» и знак качества – употребил народный поэт, остается загадкой.

…В знойно-июльской Москве происходит великий праздник. Московский кинофестиваль. Тут, правда, своя свалка, только уровень повыше будет. Федерико Феллини привез фильм «8 1/2», нормальные люди в жюри во главе с Григорием Чухраем – за то, чтобы главный приз дать этой ленте, но наверху, то бишь на Старой площади и в ее окрестностях, возражают и угрожают, член жюри Стенли Креймер уже в сердцах пакует чемодан, индус Сатьяджит Рей возмущен:

– Я никогда не пришлю своего фильма на Московский фестиваль. Если он окажется лучше других, скажут, что он непонятен народу...

Рей решил последовать за Креймером. За ним – Жан Маре, японец Кейхико Усихара и египтянин Мохаммед Керим. Но дело уладилось, победило Кино.

Евтушенко знакомится с Феллини. Который позже, когда Евтушенко обратится к нему с письмом-просьбой поговорить о Феллиниевой книге «Делать фильм», скажет:

«Говорю тебе чистую правду: всегда, с самого начала, мне казалось, что мы с тобой друзья со школьной скамьи. Я почувствовал это, увидев тебя впервые, когда в Москве мне вручали приз за «81/2». Нас кто-то представил друг другу, и вокруг сгрудились журналисты и фоторепортеры: все ждали каких-то публичных заявлений, переводчики смотрели нам в рот, но мы не знали, что бы такое сказать исторически важное, веское, кроме того, пожалуй, что мы просто симпатичны друг другу».

В августе-сентябре Евтушенко посетил Зиму, махнул в Братск, провел несколько выступлений. На Ангаре, по пути из Иркутска в Братск, ветром принесло песню:

Эх, солдат на фоне бочкотары,
я такой же – только без гитары…
Через реки, горы и моря
я бреду и руки простираю
и, уже охрипший, повторяю:
«Граждане, послушайте меня…»

Бочкотара? Аксенов? «Затоваренная бочкотара», веселая вещь. Аксенов считал, что 63-й – год их разброса, расшвыривания друг от друга, и, может быть, Евтушенко чувствовал это не менее остро. Он понимал:

Пришли иные времена.
Взошли иные имена.

Писано 10 октября 63-го. Через тринадцать лет А. Кушнер из Питера отзовется, как эхо:

Времена не выбирают.
В них живут и умирают.

Оба двустишия станут поговорками.

Туда же, в родной язык, вошел и этот дистих, рожденный той же осенью 63-го:

Как ни крутите,
ни вертите,
но существует
Нефертити
.

Нет, ему положительно впрок невыносимые передряги. Ведь в те же осенние дни появилось и «Любимая, спи…». Галя была рядом.

Тогда же он начал строить «Братскую ГЭС».

Через много лет он судит поэму, говоря его словом, самобезжалостно:

«Братская ГЭС» не стала серьезным философским обобщением исторических фактов, но зато осталась историческим фактом сама – памятником несбывшихся надежд шестидесятников».

В Москве на вечерах поэзии он читает монолог Стеньки Разина из пишущейся «Братской ГЭС»:

Стенька, Стенька,
ты как ветка,
потерявшая листву.
Как в Москву хотел ты въехать!
Вот и въехал ты в Москву…

14 декабря он триумфально участвует в вечере поэзии, прошедшем в зале Консерватории имени Чайковского, куда народ ломился свыше нормы, сдерживаемый милицией. На празднование Нового года он зван с женой в Кремль, Хрущев держится отцом.

«Хрущев позвонил как-то ночью и пригласил на новогодний банкет в Кремль: «Мы там обнимемся, и от тебя отстанут». На кремлевском вечере он прилично выпил: «Я вот думаю часто: как раз и навсегда избавиться от бюрократии? Столько к партии прилипло карьеристов, и я их всех ненавижу. У меня есть идея, не знаю, как к ней отнесутся Политбюро и мои товарищи. Может, отменить Коммунистическую партию и просто объявить весь наш народ народом коммунистов? А теперь я хочу услышать мою любимую песню «Хотят ли русские войны?».

Это была прелюдия к нашему объятию. И действительно, ко мне сразу же подкрался его советник: «Будьте готовы, сейчас к вам подойдут». Хрущев подошел и обнял: «Давай пройдемся, чтобы они видели, чтобы тебя не трогали...» Едва отошел, подбежали Брежнев, Ильичев, Косыгин. Юра Гагарин шепотом говорит: «Надо выпить». Тихо принесли водочку, тихо налили, тихо опрокинули...»

Что тут, собственно, нового? Феофан Прокопович превозносит Петра Великого, Ломоносов поет Елисавету Петровну, Державин – Фелицу, Николай I рецензирует Пушкина, Ленин строго хвалит Демьяна, Сталин звонит Пастернаку. Все это было, было, было. Никакого эксклюзива в паре Хрущев – Евтушенко нет.

Лютый друг художественной интеллигенции Ильичев о евтушенковских триумфах оповещает коллег по ЦК, его «Записка» от 3 марта 1964 года с перечислением названий и цитированием крамолы рассматривается на заседании Президиума ЦК КПСС 12 марта.

С 18 февраля по 14 марта прошел периферийный черный спектакль суда над Бродским. Это было обезьянство: партийно-гэбэшному Ленинграду понадобился свой антигерой. Работали топором, провинциально. Эхо оказалось глобальным. «Рыжему» сделали карьеру. Свой камень в ее фундамент непредумышленно вложил Евтушенко, сам того не ведая. С него началось.

Но какова амплитуда уровней: Президиум ЦК КПСС – и районный суд деградирующего города. Это был промежуточный результат. Подлинный финал этой истории состоялся в октябре 1964 года: сняли Хрущева...

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter