Рус
Eng
«Губы окаянные, думы потаенные»

«Губы окаянные, думы потаенные»

19 февраля 2016, 00:00
Культура
Ольга ЕГОШИНА
Режиссер Владимир Бейлис выбрал для постановки во МХАТе имени Горького редко идущую на сцене драму Александра Островского «Грех да беда на кого не живет» (1862), дав ей новый заголовок «Отелло уездного города». Роль Льва Краснова сыграл Александр Хатников.

По Интернету давно гуляет история о квартире в Париже, которую хозяйка закрыла в 1939 году и которую открыли семьдесят пять лет спустя. И, войдя в запыленное царство, вдруг оказались в другой эпохе… Когда открывается мхатовский занавес и ты видишь на сцене писанный задник Владимира Серебровского с нарисованными пряничными домиками, пятью церковками, золотыми осенними садами – тут же возникает ощущения провала куда-то в дальнее-дальнее прошлое, театр прабабушек и пра-пра-пра-бабушек.

И это чувство открытия давно исчезнувшей Атлантиды растет и укрепляется по мере движения поворотного круга. Лужайка перед арендованным приезжим барином домом с нависшей луковкой над стрельчатой аркой. Интерьер дома, который снимает приезжий барин Валентин Бабаев – с креслами красного дерева, парадной горкой в углу, остановившимися «барскими часами». Интерьер квартиры местного лавочника Льва Краснова с медным рукомойником, фарфоровым кувшином и тазом, над которым умывается вернувшийся из лавки хозяин, вытираясь расшитым рушником. Все воспроизведено так тщательно, что немного напоминает большой кукольный дом, где воссозданы все-все-все детали настоящего человеческого жилья.

Хотя режиссер Владимир Бейлис не употребляет в своих предпремьерных интервью словосочетания «историческая реконструкция» или «старинный театр». Но, конечно, перед нами именно он. Постановка, на которую надо ходить историкам русского театра и водить студентов, чтобы не тратить много слов на описание того, как это было.

Сценическая обстановка, музыкальное сопровождение – композитор Валерий Соколов иллюстрирует буквально все переливы чувств героев. Костюмы героев – расписные шали на женщинах, визитный костюм Бабаева, расшитые рубашки и холщовые порты мужчин семейства Красновых. Женские прически, накладные бороды и парики. Тщательный бытовой говорок актеров. Наконец, поучительно-наглядные мизансцены: в финале – барин-погубитель, его потатчик-лакей и сводня-хозяйка застыли на правом крыльце. Семейство Красновых замерло на соседнем крыльце. А ровно посередине Лев Краснов уложил тело убитой изменницы-жены…

Легко представить, что полтора века назад эта пьеса именно так и шла в Малом театре, а потом в Александринке. Шла, между прочим, с огромным успехом. Лев Толстой писал: «Я никогда не испытывал более сильного, и ни одной фальшивой нотой не нарушенного впечатления». Достоевский же был потрясен игрой Павла Васильева в роли Краснова, и можно с уверенностью предположить, что буря чувств, бушующих в груди «уездного Отелло», многое подсказала в создании Мити Карамазова, с его неистовой любовью, с его «восторгами» и «безднами».

Быстро заслоненная бесспорными шедеврами драматурга пьеса «Грех да беда…» надолго выпала из театрального репертуара. И русские «трагики в пиджаках» ХХ века уже не пробовали свои силы в роли ревнивца из овощной лавки.

Надо полагать, решающим аргументом для постановки стало наличие в труппе актера Александра Хатникова (перешедшего во МХАТ из Театра имени Гоголя). Редкостные данные трагического артиста – мощь, сила, заразительность, открытый темперамент – оказались равно необходимы и для шекспировского Гамлета, и для Льва Краснова.

В музейную степенность, с которой разворачивается сюжет, герой Хатникова вносит дыхание и пульс сумасшедшей страсти. С его героем на сцену входит предчувствие беды. Слишком откровенно распахнут в своем чувстве к красавице-жене этот лавочник, слишком многое поставил на свою единственную любовь («Другой денег хочет, знати, а мне только чтоб она меня любила»). Радость, что жена рядом, и постоянное беспокойство (Не обидит ли кто ее?). И сознание – недостоин, потому и не любит, и чем заслужить любовь – неизвестно. Влюбленный до беспамятства, женатый уже не первый год, он по-прежнему называет жену даже в мыслях Татьяной Даниловной, жадно и благодарно ловит малейший знак внимания с ее стороны. Прикосновение бьет током, а все мысли, все чувства напряжены, как струны. Страсть приподнимает его над мещанской средой, над собственной семьей, заставляет видеть грубость в том, в чем окружающие видят традицию; его передергивает, когда сестра демонстрирует, как целует ноги мужу. В пылу гнева он может произносить заученные формулы о «главе дома», о том, что будет держать обманувшую жену как кухарку, но за всем домостроевским лексиконом – трагическая ревность и то душевное помрачение, когда себя не помнишь.

Горит осенними красками аляповатый задник, застыли на авансцене нравоучительной группой, заламывая руки, разлучники. Но вся эта паутина мертвых приемов и условностей только подчеркивает мощь одинокой фигуры на заднем плане.

...Уложив тело убитой жены, Лев Краснов бережно целует ее мертвые руки, а потом уходит в глубину сцены и, опускаясь на колени, не столько кается в своем грехе, сколько прощается с опостылевшей жизнью.

Found a typo in the text? Select it and press ctrl + enter