Рус
Eng

Художественный руководитель оперы Музыкального театра имени Станиславского Александр Титель

Художественный руководитель оперы Музыкального театра имени Станиславского Александр Титель

Художественный руководитель оперы Музыкального театра имени Станиславского Александр Титель

15 марта 2012, 00:00
Культура
МАЙЯ КРЫЛОВА
В московском Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко идут репетиции оперы «Война и мир», премьера которой намечена на конец марта. Эпопею по роману Толстого ставит художественный руководитель оперы Александр ТИТЕЛЬ. Режиссер рассказал «Новым Известиям», почему он выбрал грандиозный опус Сергея Про

– Александр Борисович, чем опера «Война и мир» для вас сегодня актуальна?

– Я давно желал поставить «Войну и мир», но, честно признаюсь, больше хотел делать «мир». Для Прокофьева высказывания о «мире» очень естественны и органичны. Шостакович и Прокофьев – современники, но такое впечатление, что один жил только днем, а другой – только ночью. Один видел трагическую сторону их общей действительности, другой, что бы ни писал, переживал счастливое детство и радость. Прокофьев писал «Войну и мир» в сложный период: он ушел из семьи, в стране правил Сталин, началась Великая Отечественная война. А у него «мир» полон воздуха и света, но в музыке второго акта, в «войне», по моему ощущению, многовато «патриотятины», декларативного пафоса. Для режиссерской работы – это самые трудные страницы партитуры.

– Ситуация за стенами театра как-то может повлиять на режиссерскую концепцию?

– Конечно, влияет. Но подспудно. Не побуждая немедленно в каких-то сценах реализовать честные выборы или показать, как ужасно, когда они бесчестные.

– После «Войны и мира» вы будете ставить «Чародейку» Чайковского в Большом театре. Тут условно-древнерусский сюжет. И публика будет ждать традиционной постановки, которая отвечает их представлениям о «славянской» сказочности.

– Я привык к тому, что в оперу ходят очень разные люди. Как практик, знаю, что с этим необходимо считаться. Опера – это такая дама, приятная во всех отношениях, она обязана нравиться многим. Одним людям она представляется предсказуемой, другим – способной на эскапады. Почти вся русская опера XIX века сегодня как-то разом эстетически устарела, весь массив. Не без исключений, конечно, – «Руслан», «Евгений Онегин» и «Пиковая дама», сказки Римского-Корсакова. А Стравинский, Прокофьев, Шостакович освободились от разночинного стремления композиторов «Могучей кучки» ходить в народ и петь о его страданиях. До них в русской опере часто царила чуть ли не открытая прокламация неких моральных и музыкальных принципов. Если народ – значит, народные попевки, у кого-то – старинные и подлинные, или чуть тронутые композиторской рукой, у кого-то, как у Чайковского, прошедшие через городскую культуру. Постановщик русской оперы неизбежно сталкивается с еще одной проблемой. В отличие от опер Моцарта или Верди, Генделя или Вагнера, она очень сильно привязана к конкретным периодам российской истории. Если непременно помещать в «сегодня» – материал сопротивляется. Не надо ломать его об коленку. Но русские оперы сегодня нуждаются в открытии, в новом эстетическом ключе. Когда-то такой, всеми употребляемый ключ был найден в 1950-е годы на сцене Большого театра. Эти стандарты-штампы распространялись по другим театрам страны. В свою очередь, западные режиссеры отнеслись к русской опере как к поводу для антитоталитарных высказываний. Возник другой стандарт-штамп, с героями в комиссарских кожанках или красноармейских шинелях. Сегодня такого единого подхода нет. И скорей всего, не будет. Для каждой русской оперы надо искать свой, единственный ключ, чем, собственно, я и занимаюсь.

– А что бы вы сказали тем зрителям, которые, приходя в театр, всегда хотят видеть «концерт в костюмах»?

– Я мог бы сказать, что театр и до эпохи «режиссерской оперы» менялся всегда. Никоим образом, физически невозможно показать сегодня классическую оперу в том виде, в каком она была на премьере при жизни композитора. Меняются голоса, манера петь, дирижерские интерпретации. От неудач никто не застрахован, но, не будь режиссеров и сценографов, не открывались бы новые смыслы, а поход в оперу стал бы вовсе странным делом – все равно как еще раз подержать во рту любимую конфету. Сопротивляться живому в театре – по меньшей мере глупо. Он создан для волнений, переживаний и открытий. Это душевный и интеллектуальный душ. Я рассчитываю на зрителей, которые ходят именно за этим.

– Есть мнение, что опера ныне умирающий жанр, в том смысле, что последние великие партитуры появились полвека назад, во времена Бриттена. Вы с этим согласны?

– С одной стороны, да. Мало ярких названий, которые были бы аналогичны по качеству операм XX века – «Турандот», «Катерине Измайловой» или тому же Бриттену. Но есть и открытия – Хенце, Циммерман, Орф, наш Владимир Кобекин. Факт, что ситуация не такая, как в XIX веке. Перестали появляться партитуры, быстро покоряющие мир. Кстати, режиссерское «своеволие» в значительной степени вызвано тем, что ощущается дефицит современных сильных партитур. Возможно, процесс развития оперы находится на перепутье. От нее уже отслоились оперетта и мюзикл, забрав себе какие-то черты жанра, в том числе доступность и популярность. Глубина и содержательность, выраженные в сложной форме, становятся уделом элиты. Но процессы интеграции и дезинтеграции в искусстве всегда чередуются. Надеюсь, что мощного запаса, который есть у мировой оперы, хватит, чтобы дожить до ренессанса.

– Опера и рынок. Вы ощущаете это как проблему?

– Если говорить о глобализме, то одно из замечательных его достижений – всемирный оперный рынок. Можно сказать, призрак бродит по Европе, призрак оперы. Это искусство по природе универсально, в Европе нет ни одной труппы, не важно, репертуарной или собранной в системе «стаджионе», в которой не было бы русских или болгар, американцев или корейцев. Опера первой стерла границы. Ты поешь на итальянском языке в Бельгии, на русском в Канаде или на английском в Китае. Но, как у всякого глобализма, у оперного – есть отрицательные стороны. Происходит универсализация эстетики, в стремлении попасть на рынок индивидуальность подстраивается под общее. Это приводит к художественному обеднению. В таких условиях все труднее отличить подлинное от хорошо сделанного вторичного.

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter