Рус
Eng

На русском выходит «Дневник великой депортации», написанный жителем Варшавского гетто

На русском выходит «Дневник великой депортации», написанный жителем Варшавского гетто
На русском выходит «Дневник великой депортации», написанный жителем Варшавского гетто
14 января, 10:29КультураФото: Фото: архив Яд Вашем
С 1940 по 1943 год в Варшавском гетто существовала подпольная группа «Ойнег Шабес». Ее целью был сбор свидетельств жизни и уничтожения еврейской культуры Восточной Европы. Собирали решительно все, стремясь сохранить как можно больше всевозможных материалов.

Рассказы очевидцев и фотографии, хроники и дневники, проза и стихи, рисунки, проповеди и анекдоты, программы творческих вечеров и подпольные курсы валют, трамвайные билеты и обертки от конфет, меню ресторанов и продуктовые карточки, собранные за три года, были тщательно упакованы и спрятаны в три тайника. После войны удалось обнаружить только два из них. Работы по расшифровке уникального архива продолжались несколько десятков лет, публикация 36 томов завершилась в 2018 году. В сборник, составленный профессором Дэвидом Г. Роскисом, вошли произведения и документы, рассказывающие о Холокосте голосами его первых исследователей — самих жертв — «от первого лица, в реальном времени, вопреки времени и на все времена».

«Новые Известия» публикуют отрывок из «Дневника великой депортации» Авраама Левина, варшавянина, историка, учителя иврита и одного из основателей «Ойнег Шабес», погибшего в январе 1943 года во время первых боев восстания в Варшавском гетто. Перевод Юлии Полещук

Пятница, 28 августа

Акции устрашения продолжаются. Я слышал, что вчера вечером группа рабочих возвращалась с работы на фабрике Ошмана. Эсэсовцы разделили вереницу рабочих на две группы: одной позволили продолжить путь, вторую отвели прямиком на умшлагплац[1].

Детей, которых схватили вчера, спасти не удалось. Они погибли, погибли.

Сегодня мы [участники «Ойнег Шабес»] долго беседовали с Довидом Новодворским, он вернулся из Треблинки. Он рассказал нам всю историю мытарств, которые ему пришлось вынести с момента ареста до побега из лагеря и возвращения в Варшаву. Слова его подтверждают и не оставляют сомнений: всех депортированных (и тех, кого схватили, и тех, кто явился добровольно) отправили на смерть, не спасся ни один. Это голая правда, и как ужасно, если вспомнить, что за последние недели уничтожили по меньшей мере триста тысяч евреев, из Варшавы и других городов: Радома, Седльце и многих, многих других. Его рассказ — свидетельство мучений столь ужасных, столь невыносимых, что невозможно передать и описать словами. Несомненно, это величайшее преступление, какого прежде не знала история. Вчера из Варшавы на смерть отправили около четырех тысяч человек — мужчин, женщин, детей. Сегодня акция продолжается. Мастерские окружают, перекрывают входы-выходы, но (так я слышал) транспорт не подгоняют. Работников продержат внутри до вечера или до завтра, а потом отправят в лагерь очередную большую партию. Идет тридцать восьмой день великого кровопролития. Кроме Варшавы, эту чашу с ядом испили Седльце, Радом, Рембертув и многие, многие другие.

Вчера я слышал, что владельцы крупной фабрики, Шульц и Тёббенс, ведут переговоры с главарями айнзацгрупп. Сулят им взятку в три миллиона, если они не тронут оставшихся в Варшаве евреев (которых, по их оценкам, около сотни тысяч) и уберутся из города. В связи с этим ходят слухи, что акция продлится до субботы или воскресенья, после чего убийцы уедут и в Варшаве наступит покой. Мы так часто разрешали себе надеяться, что кровавая резня вот-вот окончится, и так часто наши надежды оказывались ложными, мы оставались ни с чем. Не сомневаюсь, что и на этот раз нас тоже ждет разочарование, а кровопролитие продолжится.

Боже! Неужели нас действительно уничтожат, всех до единого? Теперь не осталось сомнений: все, кого вывезли из Варшавы, были убиты.

Пятница, 11 сентября, канун Рош а-Шана

С прошлой субботы не было ни охоты, ни времени, ни возможности писать[2]. И рука человеческая, и перо устали описывать всё, что происходит с горсткой евреев, которые пока что живы, в том числе и я. Чаша наших скорбей не имеет примера в нашей истории.

Неделя страшных зверств началась в субботу ночью — в воскресенье утром. К нам постучал еврей-полицай и сообщил нам страшную весть: всем евреям надлежит собраться в квартале между Геншей, Милой и Островской, для очередной переписи. С собой взять еды на два дня и емкость для воды. Воскресным утром евреев Варшавы объяла паника. Мы все подумали, что настал наш смертный час. Со слезами на глазах я попрощался с семьей: с матерью, Фрумой, Насей, Якубом, детьми.

Пугающий и необычный вид улиц: Мила, Волынская, квадрат, определенный под умшлагплац. Толпы евреев с заплечными мешками стекаются со всего гетто. Все располагаются прямо на улице. Так мы сидим все воскресенье. Вечером у мастерских начинаются проверки, отдельные группы возвращаются на фабрики, в дома. Проверка приносит новые жертвы: дети ее не проходят. Старики, женщины — тоже. Но тут уж как повезет. Одни группы проверяют не так строго, другие, напротив, несут огромные потери.

Убийства на улицах. Я видел собственными глазами, как застрелили молодого сильного мужчину и молодую красивую женщину. Зрелище, которое я не забуду, пока жив: пятеро крохотных ребятишек, лет двух или трех, с понедельника по вторник сидят на улице на походной койке, плачут, плачут, кричат без умолку: «Мама, мама, хце ешч!» [Мама, мама, я хочу есть!] Солдаты палят беспрерывно, и, слыша выстрелы, дети ненадолго умолкают. Дети лежат там двадцать четыре часа, плачут, кричат: мама, мама. Во вторник днем немолодой уже, лет пятидесяти, мужчина, подошел к ним, разрыдался, всхлипывая, дал детям какой-то еды. Незадолго до него подходила женщина, тоже дала им поесть. Сердца наши окаменели, и детей не спасти. Ради чего их спасать, если мы все обречены на смерть?

Мы ждали, что комиссар фирмы, Гензель, придет и отведет нас на фабрику. Он не идет. Мы всё больше и больше падаем духом. Чувствуем, что смерть в облике умшлагплац потихоньку подбирается ближе, берет нас за горло, душит. Ходили слухи, что нашу фирму закрыли эсэсовцы. Люди мечутся от надежды к отчаянию. Тем временем нацисты блокируют Милу и соседние улицы.

Несколько десятков наших выгоняют из дома номер 61 по улице Мила [где жили рабочие фабрики Ландау] и из Веркшутц [охрана фабрики]. Розеновича с отцом, Рыбу с семьей. Было это в понедельник. Наше отчаяние и страдания сотен человек, запертых в проулке, истощили наше терпение. Стрельба, не утихающая ни днем, ни ночью, действует на нервы, ввергает в смертную тоску. Во вторник утром появляется проблеск надежды, но сразу же и гаснет. Гензель приходит ненадолго, с десяти до одиннадцати утра, обещает, что скоро нас заберет. Уходит, время идет, а он не возвращается. Наша решимость вновь слабеет, и мы впадаем в отчаяние еще более глубокое. Мы ждем неизбежного конца: когда нас отведут на умшлагплац.

Трудно продолжать. Мне нечего есть, негде спать. Я ночую (а) на Дзельной (б) у [Иcайи] Рабиновича, на полу (в) у Рецимера. Люди ссорятся друг с другом. Те, у кого хоть что-то осталось, готовят, едят, следят, чтобы у них ничего не украли. А тащат всё, что плохо лежит, особенно продукты: ни ощущения общей судьбы, ни взаимопомощи. Люди слоняются по улицам, как тени.

***

Еще ужасно донимают вши. Голод вынуждает просить подаяние, выпрашивать еду. Даже в такие страшные часы голодный человек ищет, чем унять голод. В среду утром вновь прошел слух, внушающий надежду. Гензель придет за нами. Он и правда пришел. Радость объяла тех, кто заперт на улице. Все, кто работает в мастерской, мужчины и женщины, мигом вышли из дома. В квартирах — то бишь в укрытиях — остались лишь старухи да дети. Мы стоим (потом сидим) на улице с десяти утра до шести вечера. Настроение приподнятое. Перед нами, точно какой-то отряд, стоят женщины. Время идет. Все терпеливо ждут. Все хотят попасть на фабрику. Вдруг появляются четыре или пять эсэсовцев и… начинается погром, какого я еще не видывал. Даже казаки в первую революцию 1905–1906 годов так не бесчинствовали, как сейчас немцы. Мужчин и женщин избивают кнутами, палками, досками. Женщин уводят на умшлагплац (кроме тех немногих, у кого железные номерки[3]) [то есть тех, кто не подлежит депортации], как и большое число мужчин, которые не обзавелись номерком — их сочли бесполезными. Забирали самых миловидных, самых элегантных женщин. Угоняли целые семьи. Молоденький офицер жестоко избивает нас и кричит, рассвирепев: “Über euch, verfluchte, verdammte, kräzige Juden, habe ich 3 Jahren Lebens verloren. Schon 3 Jahren plaget ihr uns, ihr Hunde…” [«Из-за вас, проклятые, окаянные, поганые евреи, я уже потерял три года жизни. Три года вы нас изводите, собаки…»] и так далее. Никогда мне не доводилось видеть такой животной ненависти. Были и убийства.

***

С позапрошлого дня мы заперты на фабрике. Вздрагиваем при каждом шорохе и выстреле, доносящемся с улицы. Вчера приходили эсэсовцы, грабили. Сегодня канун Рош а-Шана. Пусть новый год принесет спасение тем, кто остался в живых. Сегодня пятьдесят второй день величайшего и самого страшного убийства в истории. Мы — горстка уцелевших из самой крупной еврейской общины в мире.

P.S.

C 17 января по 4 февраля в России на федеральном уровне пройдет ежегодная «Неделя памяти». Это цикл мемориальных и образовательных мероприятий, приуроченный к Международному дню памяти жертв Холокоста 27 января. Полная программа мероприятий, запланированных как в Москве, так и в регионах, опубликована на сайте memoryweek.ru

[1] Умшлагплац – площадь в гетто, откуда начиналась депортация в концлагеря: отбор и погрузка в вагоны, как правило, рядом с железнодорожной станцией.

[2] В течение пяти самых страшных дней великой депортации, известных как «дос кесл» («котел»), с 6 по 10 сентября, Левин не открывал дневник. Всем евреям, остававшимся в гетто, велели покинуть дома и собраться на улицах, прилегающих к умшлагплац. Тех, кто официально не был трудоустроен, отправили в Треблинку в вагонах для скота.

[3] Железный жетон с номером выдавался жителям гетто, которые были заняты на работах и потому не подлежали депортации.

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter